На стыке тысячелетий История 28 Иван-дурак, Иван-мужик, Иван-царь

НА СТЫКЕ ТЫСЯЧЕЛЕТИЙ И В А Н И А Д А или СКАЗОЧНЫЕ ИСТОРИИ про ИВАНА – ДУРАКА из СТРАНЫ СОВЕТОВ

Часть2

ИСТОРИЯ 28

Иван-дурак, Иван-мужик, Иван-царь

Зима… Зима… Зима…
2019
Иван вышел из лесу.
Ему было очень странно.
Ему было холодно и голодно.
Ему было удивительно.
Он помнил все и не помнил ничего.
Из его памяти будто кто нарочно изъял целые десятилетия, вложив вместо них столетия…
Как такое может быть?
Да так. Сказочно. Сказочно просто.

Иван вышел из лесу и вошёл в океан. Океан был на острове Свободы. Океан омывал берега Кубы. Океан был величествен, тепл, солён и лазурен. Океан назывался Атлантическим.

Иван вышел из океана и углубился вглубь острова.

Пальмы. Ромовые реки. Кофейные берега. Обшарпанные дома. Танцующие кубинки. Пышущие сигарами кубинцы. Гаване 500.

Да. Угораздило Ивана очутиться на Кубе в дни празднования 500-летия Гаваны. А может, не угораздило, а повезло? Может. Но Иван обо всем этом ничего не знал. Ему было уже не холодно. Но голод беспокоил. Иван увидел среди пальм поляну. Люди различных оттенков кожи пели и плясали. Горел костер. Пахло дымом и мясом. Внезапно Ивану стало не по себе. Он почему-то вспомнил веселую песенку про Кука, которую в его детстве пел ему Володя Высоцкий с папиного магнитофона. Люди заприметили Ивана, приветливо замахали руками, заулыбались, заприглашали к трапезе. Молоденькая очень смуглая и безумно красивая девушка вложила ему в руку огромный кусок мяса. Иван жадно вонзил в него зубы. А в ушах звучала и звучала песенка о том, что аборигены съели Кука, за что – не ясно, молчит наука. Ивана едва не стошнило, но смуглянка, как почувствовала, и заворковала, вот так номер!,  василисиным голосом  – ешь, Иван, ешь, это свеженькая курочка и стоит недорого – всего-то два кука… Голод победил: Иван его утолил.

Однако настало время платить. Смуглянка на манер цыганки держала перед Иваном раскрытую ладошку, а за ней один за другим возникали здоровенные черного цвета кожи губастые молодчики и добродушно поглядывали на Ивана. Что же делать? А ничего. После сытного обеда полагается попить. Хотя бы воды. Иван так и сказал: хочу пить. Тут же перед ним появился фужер чистейшей и, по всей видимости, вкуснейшей воды и бутылка настоящего кубинского рома семилетней выдержки. Только смуглянка никуда не исчезла и держала перед Иваном уже две ладошки. А в руках одного из молодчиков появился сейф. Дверца была открыта. Ох, не к добру… Иван прищурился, осушил бутылку из горла, запил водой из фужера и почти твердо произнёс: Куба наша. Смуглянка хлопнула в ладоши, сейф захлопнулся, Иван облегчённо вздохнул и присел-прилег на траву. Пронесло…

А как могло не пронести? Гаване 500 лет, но Куба – наша. Иван, ты же русский советский или советский русский. Кубинцы это очень хорошо знают и помнят. Конечно, в глубинах своего подсознания они хотят вернуться в родную американскую гавань. Однако в реальности они около века с головы до пят обвешаны американскими санкциями. И за это, мягко говоря, не доверяют Американским штатам. Кто, кто, а кубинцы знают, что Колумб никакой Америки не открывал. Колумб открыл Кубу. И точка! Именно поэтому язык на Кубе испанский, монеты в кубинских карманах называются песо, конвертируемая валюта – кук, который равен евро, а долларом они брезгуют, особенно, когда берут его своими длинными красивыми кубинскими пальцами и нехотя пользуются им.

Иван задремал. А что? Под пальмой прекрасная тень. Прохлада… Шум прибоя убаюкивает. Ром оздоровляет, что бы ни кричали трезвенники и моралисты. Кофе взбадривает только вначале, потом успокаивает и расслабляет… Рай на Земле есть. Не понятие, а место. И место рая на Земле – остров в Атлантике – Куба.

Иван вздрогнул. Потянулся. Разлепил веки. И содрогнулся. Оказывается, он просто-напросто замерзал в сугробе, как тот ямщик в Оренбургской степи.  Он зажмурился. Снова приоткрыл глаза. И вспотел. Вокруг пальмы, под ним пляж, неподалеку океан… И такая чехарда продолжалась такое неопределенное время, что Ивану прискучило. Ну, понимаете, когда очень часто бросает то в жар, то в холод, то поневоле поймёшь, что заболел какой-то явно не морской болезнью.

Тем временем, снег под Иваном начал таять. Из под него потекли ручьи. Проталина стала расширяться. Зазеленела трава. Запели птицы. И, наконец, зацвели подснежники. А что Иван? Да ничего. Он сам как подснежник. Красивый такой. Благоухает. Вот на него такого и наткнулся мужичок с ноготок, мальчонка, словно сбежавший из стихотворения Некрасова со своим возом дров. Попробовал “мужичок” растолкать Ивана. Куда там. Ни в какую. Тогда он изловчился и привязал Ивана к своей лошадке дополнительным бревнышком. Потом басовито так приказал лошадке трогать и потопал в своих валенках по большаку на хутор, где и жил с маманей, папаней и сестрами. Почему мальчонка потащил Ивана к себе, кто знает. Просто мальчик был добр. Нет. Он был милосерден. Никак не мог бросить несчастного в беде. Русский был мальчик. Православный. Теперь таких мальчиков, если где и встретишь, то, например, на Кубе, отдыхающих с родителями каждую пятую неделю в результате модульного московского обучения. Правда, одежда таких мальчиков и девочек вся исписана разными иноземными словами… А сами они вполне себе, русские.

Ну да бог с ними. Дотащила лошаденка воз дров и цветущего подснежного Ивана до хутора. Мужичок с ноготок позвал маманю. Та выбежала из хаты, всплеснула руками и запричитала:

– Ой, да зачем же ты, родимый, приволок на двор эдакое чудище? Не миновать теперь беды. Живо сгоняй за батькой. А я пока попробую его оживить да приочередить.

Мальчонка кивнул и тут же сгинул. Как сквозь землю провалился. А баба окатила Ивана студёной водой из ушата и влила ему в глотку добрую четверть мутной жидкости, именуемой самогоном. Иван и очухался. Баба подхватила его под руки и втащила в дом.

– Где это я? На Кубе? А где негры? А ты кто? – Иван уставился на бабу. – Василиса где?

– Не знаю никакой Василисы. Марфа я. Сейчас мужик мой придет, скажешь ему, откуда такой молодчик в нашем лесу объявился. И сиди тут смирно. Не то околоточного позову. На вот, поешь. – И она сунула в руку Ивана ломоть ржаного хлеба.

– Марфа, Марфа.., – жуя краюху, раздумчиво бормотал Иван. – Царица что ли?  А твоего мужа не Иваном кличут?

– Иваном. А что? – встрепенулась Марфа.

– Да ничего. Знал я одного Ивана. Да я и сам Иван.

– Эво как.., – не сказала, пропела Марфа, – а я ненароком подумала, что ты из немцев. Одет как-то не по нашему. Да и говор у тебя не наш. Не русский ты.

– Русский, – усмехнулся Иван, – самый, что ни на есть, русский. Только не из вашего времени, наверное.

Тут Ивана осенило и он спросил:

– Слушай, Марфа, а который год на дворе?

– Не грамотная я. Не знаю. Вот Иван придет и скажет тебе. Он знает. В приходскую школу ходил. Грамоте обучен. И детишек наших грамоте обучает. А я так. Пошто оно мне? Некогда. Хозяйство…. Управиться бы.

Но Иван не унимался:

– А скажи, Марфа, кто на троне сидит? Царь кто?

– А, так это, известно кто – Иван.

Наш Иван озадачился. Все кругом Иваны. Он, мужик, Царь… Вряд ли Марфа знает, который Иван на троне – третий, четвертый, ещё какой. Однако, на всякий случай спросил:

– А как Царя величают?

– Васильевичем, – ничуть не задумавшись, ответила Марфа, – аккурат, как мужа моего. – И тут она вся так зарделась и едва слышно промолвила, – Так он и есть Царь. Четвертый в своем роду. Грозный.

– Ух ты, – только и смог что выдохнуть Иван. В одном глазу его возник бульдог. В другом – носорог. Он скосил глаза. Животные совместились. Иван содрогнулся от увиденного чудовища и судорожно вдохнул.

В сенях хлопнули двери. Через минуту в горницу вошёл средних лет бородатый мужчина с посохом в руках. Заприметив Ивана, он, пренебрегая приветствием, спросил строгим голосом:

– Пошто, мил человек, шастать вздумал в наших краях? Случаем, не разбойник ли? – Но Иван ошарашенно молчал. – Марфа, ты ему что, кипяток на морозе давала? Что он молчит, словно третий день на колу?

– Нет, государь.  Это он при виде тебя оторопел.

– Говори, ирод. – Мужик ткнул в Ивана посохом. – Говори. Не то прибью. Ну!

Эх, Иван, Иван… Где-то как рыба в воде, а тут онемел, понимаешь, от удивления, что вместо ожидаемого мужика-ивана в избу ввалился сам государь, Иван Грозный. Да уж. Кто бы мог подумать?.. Отмирай, Иван, да выпутывайся. Не то получишь посохом по темечку, и будет как в Третьяковке на картине маслом.

– Ну?! –  Мужик вовсе не шутил. И уже начал замахиваться своим огромным посохом с наболдашником из, похоже, чистейшего золота. Да.., Иван. Видишь, как все не просто на белом свете? Ну, куда тебя занесло? Да скажи ты, хоть слово, в конце концов.

– Паки, – едва слышно произнёс Иван, вспомнив эпизод из известного каждому советскому человеку фильма.

Государь усмехнулся и опустил занесённый над головой Ивана посох.

-Да ты, как я погляжу, режиссер что ли? Нет. Не прикидывайся. Не похож. Того режиссера я знаю. Его Пуговкин играл. А ты – не он. Ну! Кто же ты?

– Иван я. – Наконец, выдавил из себя дурачок.

– А.., – возопил Грозный. – То-то, смотрю, есть в тебе нечто такое, мне знакомое. Ты – дурак. Такой же, как и я. Что ни сделаю, все не так. Кого ни обезглавлю, все бесполезно. На кого войной ни пойду, все прочь бегут, а потом прибегают обратно и сдаются вместе с землями и народами, на них живущими. И что мне делать? Приходится все и всех прибирать к рукам. А то и опричников насылать, чтоб не больно усердствовали, ироды, против своих же. – Голос Иоанна Грозного подобрел. Он, видать, вспомнил что-то приятное и спросил:

– Ну, как там Москва? Строится? Лепота приумножается?

Иван, конечно, несказанно изумился такой царской проницательности и обрёл-таки дар речи:

– Строится. Конечно, строится. И преумножается.

Тут Грозный сердито сверкнул очами, ткнул пальцем с перстнем, усыпанным бриллиантами, в табурет и повелел Ивану сесть. А Марфе приказал удалиться. Женщина вышла, обиженно поджав губы и громко хлопнув неказистой дверью.

– Хорош заливать, Иван. Я всех ваших бояр сквозь века насквозь вижу. Воруют, ироды. Век из веку воруют. Коррупционеры хреновы. Это надо же! Один город на Руси за несколько веков обустроить не могут. Жаль, не могу до них добраться. Господь не даёт. Иначе по всей Руси колов бы понаставил. Европа в момент присмирела бы. Да что Европа? Весь мир содрогнулся бы и возликовал одновременно. Развели, понимаешь, войны по всему свету. Дети голодают. Ироды все ваши правители. Шпана. Разбойники с большой дороги и то благороднее, милосерднее, жалостливее…

Царь замолчал. В глазах тоска. В руках посох. В горле хрип. Иван начал медленно, медленно привставать с табурета, чтобы улучшить момент и рвануть из избы на волю.

Но Иван четвертый был тертый калач. Из его рук ещё никто без его воли не уходил.

– Сидеть!

Иван вжался в табурет так сильно, что ему даже стало казаться, что он посажен на кол.

– Ладно. Не бойся. Я тебя отпущу с миром. Но знай, что боярам твоим спуску не будет. А когда сам воцаришься, то помни, что я всегда присматриваю за тобой.

– Воцарюсь?! – в изумлении воскликнул Иван.

– Да. – Не сказал, отрезал Иоанн. – Ты будешь пятым. Великолепным. Не посылать же мне в ваше время своего  младшенького, в самом деле. Я ему другую участь уготовил. Будет он со мной, при мне, у меня. А в вашей Третьяковке будет висеть назидание всем вам. Всем, владеющим миром. Уметь надо миром-то владеть. А для того очень много премудростей надо знать. Да бояр своих гнобить, а подданных любить. И Бога, Бога, Господа Нашего Иисуса Христа славить везде, всюду и всегда. Понял, Ванюша? А сейчас подойди ко мне и уж не обессудь.

Иван кое-как расстался с табуретом и на полусогнутых подошёл к Царю. А тот взял, да и тюкнул Ивана посохом прямо в темечко. Иван хлопнулся на пол и погрузился во тьму веков.

Вот который раз Иван погружается во тьму! Казалось бы, стало ему это привычно. Ан нет. Никак не может он привыкнуть к такому погружению. Вот и на этот раз Ивану муторно, противно, стрёмно. И Василисы нет. Без Василисы Ивану свет не свет и даже тьма не тьма. Вынырнуть бы где-нибудь, чтоб никаких фокусов не было. Может, взмолиться Господу, чтоб прибрал душу окаянную? Э… Нет. К Господу нельзя с такими просьбами. Его промысел только Ему ведом. Терпи, Иван. Тебе же Грозный поведал о твоём предназначении быть пятым. Так становись им. Как? Вот это уже другое дело. Давай, выбирайся из тьмы веков и приступай к делу.

Да, хорошо автору рассуждать со стороны да командовать своим героем, бросать его то в огонь, то в воду, то через медные трубы пропускать… Герою же как-то не по себе во тьме. И как из нее выбраться, он не знает. Что делать? Опять этот извечно русский вопрос. И нет на него никакого ответа. Нет и всё. Почему? Видно, потому, что никто, кроме русских, не заморачивается поиском ответа на него. Да и сам вопрос никто перед собой в таком философском смысле не ставит. И что же Ивану делать? Как автор, могу написать, что делать нечего, надо Ивану из тьмы веков выбираться. Надо, Иван. Выбирайся!

И выбрался Иван из тьмы веков.
И оказался в свете веков.
А в свете веков он обнаружил такое!
Но об этом вы узнаете в следующей истории.

(Продолжение следует)

22.11.2019
Евгений Серебряков

Рыбинск – Куба Варадеро Плая Галета

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

Next Post

Итоги конкурса авторской песни в Ярославской области

Вс Дек 8 , 2019